Бесплатная доставка по России при заказе от 12000 рублей.
EN /

Художник Маша Маша – о том, каково быть молодым художником в России

Художник Маша Маша – о том, каково быть молодым художником в России

Художник Маша Маша – о том, каково быть молодым художником в России

Художник Маша Маша (@pricklyfruit) сделала для Artskill открытки, попутно рассказав о том, каково быть молодым художником в России. Мы поговорили об образовании, противостоянии академрисунка и современной живописи, процессе работе и артрынке

ООб обучении

– Когда ты решила стать художником? 
– Я ничего не решала, за меня друзья решили. Я рисовала всегда, просто в какой-то момент я стала рисовать не дамочек и жуков, а своих персонажей. Я не называла себя художником, долгое время смущалась этого, а в конце концов друзья стали говорить: «Маша рисует, она художница». 
– То есть у тебя не было художественного образования? 
– Я училась в художественной школе, ходила к преподавателю на академический рисунок, хотела поступить в архитектурный институт. 
– Родители не были против? Не отговаривали?
– Мне было 6 лет, конец 90-х годов, я сидела у мамы на работе и рисовала, к ней зашел мужчина, посмотрел на рисунки и двумя взмахами их поправил. Я на него смотрела как на мага. Мама тогда сказала мне: «Это художник, Маша. Художники ничего не зарабатывают». Всю жизнь я думала, что художники не зарабатывают, но как оказалось, это не так. 
– Ты училась в Сочи? В какой момент появилась Москва? 
– Я много где жила. Я ходила в местную художественную школу, но не закончила ее, поступила в институт в Краснодаре, нашла там друзей, которые рисуют. Обучение было совсем не художественным, и я вернулась обратно. Поняла, что и в Сочи нечего ловить, и уехала в Москву. Там начала рисовать. Это был единственный выход, надо было что-то делать. Если ты не сделаешь, то кто-то сделает за тебя. 
– Чем плохо классическое образование? Многие говорят, что оно убивает талант, фантазию.
– Я так думала до 20 лет, но это не так. Есть три стадии развития: сначала ты копишь информацию, потом на автомате делаешь, а затем вырабатываешь свою методологию. Художественное образование – это важный фактор, но не краеугольный. Есть люди, которые имеют художественное образование, но не видят предмет. Они тоже нужны, могут работать реставраторами, например, но не могут стать художниками.

– Часто художники после института считают, что только они правильно понимают искусство, а все современное искусство – ерунда. Ты с таким сталкивалась?

– На самом деле, нет, такого не было. Например, я Виталику уже в шестой раз перерисовываю открытки, потому что понимаю, что слабо, что не так. Или смотрю на свой профиль в Инстаграме и думаю, что слабо, что у меня и круче работы есть.

Борьба академрисунка и современной живописи была всегда, взять хотя бы тех же фовистов. Я не обращаю на таких людей внимание. Хотя чуть ли не каждый второй считает своим долгом спросить у меня академрисунок, когда видит работы. То есть все равно людям нужны доказательства навыков.

– Когда сформировался твой стиль? И как ты к нему пришла?

– На самом деле, когда я сейчас оцениваю, то понимаю, как пришла к такому стилю, а тогда мне казалось, что я беру отовсюду и не понимаю, что делаю, просто рисую и схожу с ума в Москве в мягкой комнате.

Это все длинный процесс, который равен 23 годам моей жизни. Все началось с того, что сначала мне нравились листочки, лепесточки, потому что я росла в тропических лесах, потом мне понравились фовисты, и в конце концов я подружилась с ребятами, которые рисуют граффити.

В Москве на меня повлияла Катя Quel (@quelish): я с ней лично незнакома, мне нравились ее работы и посыл просто шикарен. Там у меня замечательные друзья-художники. Они не конкурируют с тобой, потому что сами уже из себя что-то представляют, они наоборот дают советы. Например, Саша RTS (@risui_tusui) безумно повлиял на меня в плане колористики, его цвета это лучшее, что я видела. В Питере я мало кого знаю, все такие серьезные, я их побаиваюсь, если честно.

ОО процессе работы

– Как у тебя график устроен? Как и где ты живешь сейчас?

– Я как бременский музыкант. У меня помимо рисунка есть две работы: мне надо штаны как-то поддерживать, путешествия оплачивать. Я так построила работу, чтобы по-минимуму находиться в Сочи. После двух недель здесь начинаю просто выть, лезть на стенку и я сразу нахожу миллион причин, чтобы уехать. Чаще всего я бываю в Питере. У меня там живет очень хорошая подруга, и так получилось, что я туда гоняю каждые 2-3 месяца на две недели.

Я не могу в Сочи рисовать, я привожу из поездок, неважно откуда, хоть из Долгопрудного, идеи и наброски и здесь начинаю их обрабатывать. Сочи – это как мастерская и не более того. А все остальное появляется в путешествиях.

– А как устроен процесс рисования? Есть какой-то распорядок или стихийно происходит?

– Не стихийно, достаточно поздно ложусь, достаточно рано встаю, я сплю 4–5 часов, больше не получается. Я встаю, делаю домашние дела, ставлю гигантскую чашку чая и сажусь рисовать, подбираю музыку под настроение. Сейчас я занимаюсь тремя проектами параллельно, поэтому однообразия нет. Если, например, устала, голова болит, то собралась и вышла погулять. Так как сейчас я в Сочи, то тут выходишь за хлебом и уже в парке, потусовалась 40 минут, вернулась и снова рисовать.

Почему в Москве так ярко? Для меня не может быть иначе, Москва – это город волшебства. Ты выходишь из дома и никогда не знаешь, вернешься обратно или нет

– Я так понимаю, что в России довольно бедный рынок материалов, ничего хорошего не найти в художественных магазинах. Так ли это?

– Я вообще не гнушаюсь использовать самые обычные материалы. Моя выставка была сделана фломастерами из Fix Price за 139 рублей и водой. Самое дорогое, что там было – это золотая акриловая краска. Мне абсолютно все равно, сколько будет стоить акварель, если она мне подходит. У меня палитра акварели «Ленинградская» уже лежит 13 лет, она чуть-чуть и умрет, но пока вполне устраивает. Если это мелки детские с нужным цветом, то без проблем, я возьму. У меня есть работа, которую я сделала гель-лаками для ногтей. Мне нужен был стальной цвет. Когда люди говорят: «Ой, у меня мало материалов», – рисуйте огурцами, хлебушком.

– Ты сейчас продолжаешь рисовать фломастерами?

– Нет, ушла в акрил. Как материал, фломастеры я всегда использовала с водой, потому что она идеально снижают пигментацию после размытия. Сейчас я работаю акрилом, в большинстве случаев, металлизированным, я по нему схожу с ума. И с баннерами, потому что денег нет на холсты. А тут столько баннеров: вечно то Филипп Киркоров приедет, то Лобода. Сейчас Диану Арбенину в расход пустим.

– Почему такие яркие цвета? Я думала, что это связано с Сочи, а ты говоришь, что влияние Москвы.

– На самом деле, многие грешат на меня, что я пользуюсь допингом. В действительности, нет. Я не могу нарисовать что-то даже выпившая. Мне надо абсолютно трезвой быть. Почему в Москве так ярко? Для меня не может быть иначе, Москва – это город волшебства. Ты выходишь из дома и никогда не знаешь, вернешься обратно или нет. Ты там живешь моментом. Ты хватаешься за любую возможность, которая появляется. Это вызывает буйство красок. Плюс – зима там крайне отстойная и без красок там никак. В Москве у меня был один черно-белый диптих «Бар “Стрелка” и московские схемы». Он был черно-белый, потому что если бы я сделала его цветным, то у зрителей случилась бы эпилепсия.

– Откуда тигры появились?

– Тигры появились в Москве. Я два месяца сидела без работы зимой. На улице – -28°C, полный отстой. Мне надо платить за учебу, квартиру, есть, и я не знала, что мне делать, рыдала, ободрала все обои в комнате на съемной квартире. В итоге, на куске обоев я случайно нарисовала первого тигра. Я смотрела на него, думала: «Вау! Вот это да, это то, что мне нужно». И начала их рисовать.

ОО рынке

– Как у тебя устроена монетизация работ и устроена ли?

– Это самый непростой вопрос для многих молодых художников. Здесь уже помогают знакомства: когда ты потусовался одно время хорошенько и тебя запомнили. Это работает только так. Если художник сидит дома и пишет как Айвазовский – по морю за ночь, но ни с кем не знаком, то его никто и не купит.

Если говорить про заказы, то люди, в основном, заказывают портреты. Я портреты перестала писать 4 года назад, потому что это неблагодарная работа. Все хотят видеть не то, какой ты есть на самом деле, а то, какой ты отфотошопленный. Если у тебя гигантский нос, я не могу его срезать. Это не особо круто, но за это хорошие деньги платят.

Сейчас заказов, правда, немного, но несмотря на то, что у меня немного подписчиков в Инстаграме, люди пишут и интересуются, узнают цену. Когда ты им называешь цену, обычно отказываются, говорят, что дорого. Сейчас мне везет: я все-таки продаю за какие-то копеечки, но больше иллюстраций, чем холстов.

– А ты рассматриваешь Инстаграм как канал для продвижения и делаешь что-то для его развития?

– Стоило бы и основательно, потому что это действительно работает. Я просто не особо представляю, как можно найти потенциальных покупателей там. Я не хочу разрисовывать детские площадки, я не хочу разрисовывать бургерные, я хочу продавать работы. Мне нравится галерейная среда, я хорошо себя чувствую в этом аквариуме.

Касательно Инстаграма, буквально за несколько дней, как мы списались, у меня была фотка моей задницы: вид сзади, как я рисую. И было подписано в шуточной форме «Похожа на художницу». Этот пост за два с половиной часа набрал сто с лишним лайков – столько, сколько не один рисунок не набирает. Людям интересно, когда ты выкладываешь себя, свои части тела. Так это работает.

Я не очень люблю шумные компании, несмотря на то, что часто в них нахожусь. Но это подвиг во имя жизни. Если ты это не сделаешь, то ты можешь всю жизнь дома просидеть и нахер никому не нужен быть

– Еще хотела спросить про гранты, конкурсы и резиденции. Ты участвуешь?

– Я пыталась участвовать в конкурсе на днях, но взнос был 56 евро, и я решила не принимать участие. В России я не знаю конкурсов, к сожалению. Я знаю только один аукцион, который мне нравится. Это Vladey.net. Очень крутой, но там и крутые ребята продаются.

В России, кажется, что скупо. Или я не осведомлена об этом. Ребята в Питере двигают в отношении уличного искусства, устраивают выставки и конференции. В Москве этим занимается «Артмосфера». Не хватает площадок для маленьких ребят, как мы, которые что-то мутят. В Краснодаре есть группа Plague.pro, они выставки раз в две недели фигачат.

– После выставки в «Бергольце» были клиенты?

– Да, на самом деле. Там я познакомилась с Виталиком. Плюс на выставке ко мне подошла одна женщина, непосредственно во время вернисажа, дала визитку, я сходила по адресу. Так и покупают работы, на самом деле. К тебе подходят на выставке люди, спрашивают, сколько стоит. А ты стоишь, мнешься и думаешь: «Я рисовала на оргалите, он стоит столько-то, я рисовала фломастерами, они стоят столько-то, но это же рисовала я, значит, это должно стоит столько-то». Было очень трудно, особенно для девочки. Я не знаю, с чем это связано, с феминистическими настроениями или с парадигмой зеркального потолка, но для девочки устроиться в искусстве – это действительно большая проблема. Это звучит, будто я такая мизантропка, ненавижу мужиков. Нет, я их обожаю, что бы я без них делала. Не в этом суть. Они очень предвзято к тебе относятся, считают, что ты глупее, чем ты есть на самом деле. Вот в этом проблема.

– Критика ранит?

– Конечно. Но на самом деле, критику я воспринимаю только от тех, кого считаю авторитетом. Самый большой критик – моя подруга Маша, она не имеет никакого отношения к искусству, кроме того, что родилась в семье известных художников. И есть приятель Саша из Москвы (@risui_tusui), он мне много помогает и советом, и оценкой. Он посмотрит, я на него, и он не говорит, что это говно, но по его взгляду все понятно. Так – нет, я не воспринимаю критику людей, которые не имеют ко мне никакого отношения.

О восприятии мира

– Ты же творческий человек, ты пробовала уйти в другие области: дизайн одежды, стихи писать, музыку писать?

– Вообще, я думаю, что теперь я буду только рисовать, потому что я уже многое попробовала. В юношестве мы пели с рок-группой, мы писали музыку, я писала стихи на английском. Я долго писала стихи, меня хороший приятель подтолкнул к участию в конкурсе, выиграла и напечаталась даже. Параллельно я всегда рисовала маленькие картинки. В 22– 23 года я поняла: если я не сделаю упор на что-то одно, то потеряю всё. Я решила, что рисунок – это то, чем мне хочется заниматься постоянно. Я до сих пор мечтаю поступить на архитектуру.

– Ты не сталкивалась с тем, что в какой-то момент можно остаться в тусовках и приключениях и забыть, что у тебя есть дело?

– Был такой период в Москве. Это была постоянная борьба с собой, с ленью. Когда ты участен, но безучастен сам к себе. Ты стоишь в техно-клубе среди техно-викингов и техно-кобр, все на допинге бегают, а ты стоишь со всеми, но один, приезжаешь домой и понимаешь: «Блин, косарь отдал за такое, елки зеленые. Зачем это все?» Это всегда тяжело. Наверное, поэтому я живу одна постоянно, друзья сбивают очень сильно.

– Ты интроверт? Насколько сложно находиться в больших компаниях?

– Я, скорее, интроверт, чем экстраверт. Я не очень люблю шумные компании, несмотря на то, что часто в них нахожусь. Но это подвиг во имя жизни. Если ты это не сделаешь, то ты можешь всю жизнь дома просидеть и нахер никому не нужен быть. Научиться вести себя с людьми – это очень обязательно.

Такие мелочушки – кто тебя за носик потрогал, кто за ушко, кто как ножку подгибает, когда разговариавает – всегда отмечаешь, и это развивает чувство прекрасного. Многие художники говорят, что прекрасное в ужасном. Я не вижу ничего прекрасного в стихийной свалке, но я вижу много прекрасного в человеке, который просто стоит и смотрит на меня, на него красиво падает свет и он по-особенному разговаривает. Это очень важно.

– У тебя случаются творческие кризисы: насколько талантливый художник, развиваешься или стоишь на месте?

– Я только-только пережила подобный кризис, месяца два назад я вернулась из откуда-то в России, не помню город. И я перестала читать, а это очень важно, как оказалось. Люди вокруг говорят о постструктурализме, декадентском движении, а ты сидишь и понимаешь, что ты нихрена не понимаешь. Мало того, ты рисуешь тоже, что и рисовал два года назад. Я вернулась домой, пила и пыталась рисовать. Нарисовала и гигантскую стопку, и гигантского дерьма. И поняла, что такие моменты тоже нужны. После этой стопки стало что-то получаться.

– Сейчас ты счастлива?

– Абсолютно.